7. Кто первый дрогнул, и был ли «разбор полетов»?

 
 

7. Кто первый дрогнул, и был ли «разбор полетов»?




7. Кто первый дрогнул, и был ли «разбор полетов»?

 

8 и 9 мая 1991 года я был в Севастополе. Отмечался не день защитников, а праздник победителей, т.е. освободителей Севастополя.

Быстротекущее время духовно сблизило защиту и освобождение. Защитники и освободители находились в общих колоннах, во всяком случае – в колонне Приморской армии (в голове ее несли транспарант с таким названием, может быть даже «Отдельная приморская армия», точно не вспомню). Первой и главной колонной, конечно же, была колонна ветеранов флота.

Вспыхнул, а затем, как только колонны синхронно тронулись по направлению к Братскому кладбищу Севастополя, утих короткий, но весьма острый спор о том, кто первый начал отходить (бежать) с занимаемых позиций в конце июня 1942 года – морская пехота или сухопутная.

Звучали нотки про то, кто вообще внес более весомый вклад во славу Севастополя – моряки или армейцы. Арбитра в том споре, конечно, не было.

Так кто же первым дрогнул тогда, жарким летом, 1942 года, в окопах Севастополя?

Когда-то мне (впрочем, и в 1991 году - тоже) казались не столь важными и вопрос этот и даже ответ на него по той причине, что к 29 июня безнаказанными бомбардировками и непрерывным артобстрелом враг сравнял с землей наши огневые сооружения вместе с их гарнизонами, а огонь непрестанно буйствовал с такой силой, что многие наши подразделения и даже части просто исчезали в этом смерче.

Исчезла же, за малым остатком отошедших по приказу к бухтам своих управленцев, 190-я авторота 109-й дивизии. А ведь числом бойцов она была на тот момент не меньше полка…

К 29 июня фактически перестали существовать целые стрелковые дивизии и бригады морпехоты.

Например, к концу этого дня из всей 8-й БМП удалось сформировать едва лишь один батальон (по штату их имелось не меньше четырех). К утру 30 июня от всей 25-й Чапаевской дивизии «в строю осталось 450-500 бойцов», от 9-й БМП к 10 часам вечера 30 июня «была обнаружена, - как вспоминает полковник Н. Благовещенский, - [лишь] группа командира Т.Никульшина». И т.п.

Какой из погибших полков или батальонов при этом «дрожал», а какой «выстоял до конца»?! Такая риторика неуместна, на мой взгляд.

Тем не менее, оказавшимся в эвакуации командирам и военкомам бригад и дивизий 4 июля 1942 года пришлось выяснять и письменно излагать, кто как «стоял» на рубеже и кто (они сами, или их соседи) «дрогнул»…

Тот факт, что войска «сильно устали, дрогнули», констатировал командующий СОР вице-адмирал Октябрьский, отправляя в Москву и Краснодар подписанную, говорят, им единолично, без ведома единственного на тот момент в Крыму члена Военного совета Н.М. Кулакова, телеграмму…

«Находясь вдали от боя, каждый мнит себя стратегом», - изрек некогда некий мудрец, и тем самым как бы призвал нас, не воевавших потомков героев Севастополя, понять и не осудить широту диапазона оценок состояния войск тем же Октябрьским в его донесениях: если 30 июня он сообщал, что его войска, обретя в боях невыносимые потери и усталость, дрогнули, то четверо суток спустя (!), находясь достаточно далеко от места сражения, уверял своей телеграммой Генштаб, что «сопротивление врагу оказывается нормально». Какая же это норма, если в плен вынуждены были сдаваться люди, не желающие плена? Какая это норма, если старший начальник спокойно наблюдает гибель и пленения морально стойкого своего войска?

Вот они – две правды о войне – в устах и душе одного и того же человека, варьируемые расстояниями от поля боя и мерой ответственности за происходящее на этом «поле»: комфлота уже не был командующим СОР-а и поэтому мыслил, как видим, «более широко». Стоит ли удивляться поведению московских стратегов (без кавычек и в кавычках)?

Ну, скажем, и Иосифу Виссарионовичу в том числе. Какая уж тут норма?

Конечно же, по всем нормам – войска давно надо было отправлять на отдых и переформировку или попросту снимать с плацдарма безо всяких оговорок, не ожидая его поголовного истребления, если не попытаться выжать из них то, чем они уже не обладали.

Молчаливо оправдывая московское руководство в деле оставления на погибель замечательной армии, комфлота под нормой вынужден был понимать, прежде всего, ту «норму» спасательных средств (в виде десятка малых утлых суденышек) для вывоза из окружения так нужных стране военных людей, выкроенную скаредно Сталиным и им самим из достаточно большого массива различных плавсредств 2-х морских бассейнов – Черного и Азовского морей. Бог весть, какие еще нормы он подразумевал под теми ненормальностями в обращении одних служивых людей с другими, но в данном случае слова его не расходились с делами: скорее всего он был искренен в своих поступках. Он и после войны о содеянном (ржавые посудины оставил без дела, а живых людей бросил на растерзание двуногим зверям) не раскаивался ни перед кем. Еще бы: он был прав ведь пред самым Сталиным!

И вся эта «норма» человеческих отношений перекочевала в мемуары и хроники: гибнущие в районе  маяка и аэродрома на мысу Херсонесском солдаты и матросы взывали о помощи, а комфлота от их имени, выходит, не подумал просить адекватной заботы о людях от Хозяина. Как-то так вышло, что и о слабости (неспособности) флота в деле спасения армии никто из ответственных лиц нигде откровенно не говорил, и оставление на бесславную погибель своих товарищей не оправдал ничем. Просто взяли и прославили. Но отнюдь не их, павших, в гитлеровских и сталинских лагерях гнивших, а город…

Все в мемуарах пишется словами политруков на политинформациях: «флот уже не тот, что был в Одессе, никто вывозить нас из Крыма не будет», и т.п., так что держаться надо, братцы. Да еще и комфронта Буденный велел предупредить всех приморцев напрямую, что «переправы на Кавказский берег не будет».

Однако, что-то же произошло как раз к исходу 29 июня, что опрокинуло наш фронт. И закономерно ли, что в этот день оказались исчерпанными все возможности для обороны, или образовалась неожиданно слабина?

Н.Крылов и другие авторы утверждают, что противнику удалось прорваться только на стыке 386 дивизии и 8-й бригады морпехоты в районе Сапун-горы, в результате чего «связь 386-й дивизии и 8-й бригады с командованием и соседями была нарушена», а 9-й бригаде полковника Н.В. Благовещенского и 7-й бригаде генерала Е.И. Жидилова удалось, хоть и с трудом, но сдержать противника на своих участках, как пишет в своей «Хронике» Г. Ванеев (стр. 227). Вторит ему и И.С. Маношин («Июль…» стр.48): «(…) в І секторе [29 июня] были отражены все атаки противника».

Но заглянем повнимательнее на стр. 228 у Ванеева и на стр. 49 у Маношина.

Ванеев: «На сухопутном участке первого сектора в этот день [29 июня – В.Г.] немцы обошли укрепления Балаклавы, прорвали оборону 9-й бригады морской пехоты и вышли к мысу Фиолент». И ничего не пишется о том, какие действия предприняты были комендантом 1-го сектора или штабом армии.

Маношин: о событиях того же дня ссылаясь на отчет генерала Жидилова (от 4.07. 42 г.) и цитируя последнего, сообщает нам: «Позиция [7-й] бригады: (…). Задача – не допустить противника по серпантину Ялтинского шоссе. Правее оборонялась 9 бригада морской пехоты [sic! Подчеркнуто В.Г.] левее – 386 СД. С 2-х часов 20 минут 29 июня противник открыл ураганный огонь по району 5-го стр. батальона бригады и по соседу слева. В 05.00 подразделения 386 СД стали в беспорядке отходить на Сапун-гору и далее (…). Связь с 386 дивизией была потеряна (…), 5-й стр. батальон, неся потери, сохранил свои боевые порядки (…). Около 14 часов стали отходить подразделения правого соседа». Стоп: одиннадцатью строчками выше сообщается, что правее бригады Жидилова располагалась 9-я бригада. Значит, она-то и начала отход в середине дня 29 июня. Но ни о самом отходе подразделений 9-й бригады (возможно, она была не в полном составе), ни о принятых мерах Н.М. Крылов не пишет. Жидилов о «соседе справа» пишет обезличенно, но ему, десятилетия спустя, «помогает» новый морской героизатор Маношин: он почему-то рядом со словами о «соседе справа» в скобках пишет: («388 СД – Авт.»). Ну и фокусы! Так и чешутся руки кое у кого дополнять и изменять архивные документы! Жидилов тогда вместе со своей стойкой бригадой (или частью ее) оказался в окружении, из которого с трудом выбрался: «Доложил в штаб армии и получил приказ отойти на рубеж (…)», - пишет он в своем отчете. Добавим, что выбираясь из окружения, он чуть было не опоздал к вечеру 30 июня на подводную лодку Л-23. Л-23 прибыла в Новороссийск 3.07, а 4.07 Жидилов уже писал свой отчет («на свежую голову») про себя и своих соседей: кто «стоял», кто «отходил», а кто «в беспорядке отступал» (бежал). И если про одного своего соседа (справа) (это, конечно же, была 9-я БМП) он пишет: «стали отходить «его» подразделения», т.е. как-то обезличенно, то с иной уже категоричностью и с указанием кто есть кто пишет об ином своем соседе (слева): «подразделения 386-й дивизии [подчеркнуто В.Г.] стали в беспорядке отходить».

О том же самом и в тех же выражениях, т.е. об «отходе (бегстве) в беспорядке 775 стр. полка 386-й дивизии и других ее подразделений» пишет в своем отчете и командир 8-й бригады морпехоты полковник П. Горпищенко. Отчет этот также датирован 4 июля 1942 года.    

Можно предположить, что имея в своей папке отчеты двух командиров бригад морпехоты бывший командующий бывшего уже СОР, к 4 июня на 99% разгромленного, при необходимости мог смело идти на беседу в «компетентные органы» и с достаточной степенью точности доложить, кто именно дрогнул 29 июня, и тем самым понудил его самого включить утром 30 июня в текст телеграммы неосторожно слово «дрогнули».

Какие именно войска у него 29 июня не устояли, Октябрьский к утру 30-го должен был знать, но указать конкретно в своем донесении мог не решиться (среди дрогнувших была одна из бригад его «гвардии»). Уточнил он лишь 4 июля, «уточняющие» рапорта своих комбригов держал в папке, а потом сдал в архив, где они храняться до сих пор. Но и тогда докладывать вверх не было, видимо, нужды, т.к. все оставшиеся в Крыму войска, судя по тексту его телеграммы, вдруг стали действовать «нормально». Не то – командир 386-й СД полковник Н.Ф. Скутельник, возможно, был бы обречен на съедение и переваривание «органами». Досталось бы и командирам его полков, если бы они еще были в живых.

Однако драконовских мер, видимо, не последовало, т.к. 3-4 июня наши войска «благополучно» «оставили» Севастополь…

Конечно, последствия отхода полков 386 дивизии со своих позиций были скверными, но стойкость соседней с ними 7-й БМП и распорядительность ее командира временно предотвратили катастрофу. А что произошло после прорыва противником фронта 9-й бригады морпехоты – в хрониках почему-то не рассматривается. Там ведь вред обороне мог быть еще более ощутимым, на мой взгляд.

Ведь отход со своих позиций 9-й бригады в 1-м секторе обороны мог увлечь в бега как 388-ю дивизию, так и левый фланг 109-й дивизии… Хроники утверждают, что этого не произошло, но они же утверждают, что 388 понесла большие потери вследствие в том числе и прорыва противника на участке 9-й бригады.

Нам никто не возбраняет самим посмотреть на карту заключительного этапа боев в СОР. Карта-схема заключительного этапа обороны Севастополя подсказывает: для того, чтобы, после прорыва на участке 9 бригады «выйти к мысу Фиолент», как об этом сообщает нам «Хроника» Ванеева, немцам надо было постараться заставить 109-ю (относительно боеспособную) дивизию под угрозой окружения отойти (по приказу или нет – это вопрос) вглубь п-ва Херсонесского такими темпами, которые «приличны» были только в 1941 году. 109-я, выходит, тоже «дрогнула»? Во всяком случае, она не оказалась, подобно 7 бригаде, в положении ведущей бой в окружении. Она отступила, хотя отступать было некуда и неясно, был ли на то приказ. Говорят, что не способен был «дрогнуть» входящий в ее состав 456 стр.полк (т.н. погранполк). Немцы свойство этого полка знали, и поэтому его позиции на Балаклавских высотах в этот злополучный день и на завтра просто обошли. Вскоре (через сутки после отхода других полков) отошел и погранполк, имея на то (как известно теперь) предварительное разрешение. Но почему же так экстренно были переведены с главного рубежа обороны, (гипертрофированного во внешний рубеж прикрытия эвакуации), на т.н. внутренний рубеж прикрытия эвакуации два других полка и штаб дивизии? А еще и остатки довольно боеспособной 388-й СД.

Попробуем что-то узнать у дотошного исследователя картины последних боев И.С. Маношина.

Прежде всего, уточнить, что же произошло в 1-м секторе за 29 июня – 1 июля на фоне того, что творилось в районе боев в целом, и какова была реакция командования сухопутных войск на происходящие сдвиги линии обороны. Ведь процесс был в целом управляемым до первого июля, и даже после.

«Согласно боевому донесению штаба армии на 16.00 29 июня (…) 109-я, 388-я СД, 9 БМП [находятся] на занимаемых рубежах» («Июль…», стр.52). Там же: «В ночь на 30 июня 42 г. Приморская армия произвела перегруппировку войск и заняла рубежи обороны: (…) І сектор (…). Здесь оборону держали 9 БМП, остатки 388 СД и полки боеспособной 109 СД. По решению командования СОРа [sic! А не армии – В.Г.] в ночь на 30 июня 142 бригада [из ІІ сектора – В.Г.] и остатки частей и подразделений 388 СД были выведены в резерв и заняли оборону, прикрывая подступы к Херсонесскому аэродрому и бухтам Камышовая и Круглая (…).

Как следует из боевого донесения командования СОРа по состоянию на 24.00 30 июня:

«Попытки противника наступать в направлении на хут. Бермана встретили сильное сопротивление 109-й СД и 142 Отдельной стр. бригады (…)». Т.о., все полки 109-й СД задействованы были в боях на передовых рубежах обороны вплоть до конца суток 30 июня. Линию обороны уже примерно на 4.30 1 числа более – менее четко обозначает в своей книге П.А. Моргунов:

«На этом рубеже сражались малочисленные остатки 25-й, 386-й СД, 79-й и 138 стр. бригад, а также подразделений, штабных групп, остатков 95-й и 345-й СД, влитых в другие части, и ряд мелких подразделений, лишившихся своего командования. Теперь эти части составляли передовую группу войск прикрытия района эвакуации [подчеркнуто – В.Г.]. Фактически (…) части [IV] сектора должны были отойти к концу дня 1 июля к 35-й береговой батарее, что практически и было сделано».

Как видим, главный контингент войск СОР-а (пусть даже это – остатки разбитых частей) стал называться передовой группой войск прикрытия эвакуации. Основу этой группы составили остатки войск IV сектора и все, что осталось также от ІІІ и ІІ секторов.

Однако в этой, передовой, группе войск нет наиболее боеспособных частей бывшего І сектора, в т.ч. и 109-й СД. Они оказались потом в т.н. группе войск генерала Новикова, сформированной заблаговременно еще функционировавшими до конца 30 июня штабами СОР и Приморской армии. Сначала в эту, т.н. «тыловую группу войск прикрытия эвакуации» отправлены были 142 бригада и остатки 388-й СД, а после и 109-я СД. Последняя – решением самого Новикова теперь уже, как главного воинского начальника СОР. Все они – относительно боеспособные, по сравнению с соединениями IV и ІІІ секторов. Свои новые («тыловые») позиции 109-й дивизией были заняты поспешно, а на направлении бывшего рубежа войск І сектора оставлены были лишь погранполк и, я так думаю, вспомогательные части, входившие в состав этой дивизии, как то инженерный батальон и авторота, которым наравне с отступившими с сапунгорского направления остатками бригад морской пехоты пришлось вести бои в районе 35-й батареи. Если это так, то в боях 29, 30 июня и 1-го июля ни одна часть 109-й СД не выглядит дрогнувшей… Радостно констатировать этот факт. Но не понятно, почему тыловой рубеж эвакуации сделан был более сильным, чем передовой…

Был ли «разбор полетов» после оставления Севастополя»? Видимо, был. На уровне комфлота надо было его немедленно провести, т.к. из подчинения ему могли уйти общевойсковые командиры, кое-кого из которых он наметил в качестве «стрелочников», а себя и командование 9-й бригады морпехоты срочно должен был огородить забором объяснительных записок, о чем я уже упомянул выше. Генералы Крылов и Петров могли иметь несколько иные представления о «дрогнувших», и поэтому не зря же их до 5 июля Октябрьский держал в изоляции (почти четверо суток под водой и больше суток в бане). Но это одна сторона дела о «дрогнувших», это то, что называется «клюнуть ближнего», нужно ведь было, в соответствии с «законом курятника», «обгадить нижнего».

Главного начальника флотских ВВС, как мы помним, Октябрьский отправил с непонятным заданием на Большую землю еще 28 июня, а ведь дела с эвакуацией летно-технического состава, уничтожением своих остающихся самолетов и использованием прикомандированных транспортных Ли-2 проделаны были оставшимся (после убытия командующего ВВС флота Ермаченкова и командира авиагруппы Дзюбы) начальником штаба отдельной авиагруппы полковником Поповым неудовлетворительно. Предположительно, именно Попов должен был улететь последним Ли-2 («Дугласом»), предварительно сделав все возможное для отправки людей с аэродрома всеми самолетами, прилетевшими ночью на 1-е июля, а возможно, при надлежащем порядке, – и на 2-е июля, да еще и свои оставшиеся самолеты уничтожить. Порядка не было. Правда, не только по вине Попова.

Содержание поставленных Попову задач в точности нам не ведомо, зато известно, что он был отдан под трибунал как не справившейся с этими задачами. Если сравнить написанное И.Маношиным («Июль…», стр.93), и В.Раковым («Крила над морем», стр. 303-305), то можно сделать вывод: с Поповым комфлота свел счеты именно как со «стрелочником». Впрочем, сведения очень противоречивы:

а) у Маношина – «Комендант Херсонесского аэродрома майор Попов, на которого была возложена организация посадки на самолеты, самоустранился от своих обязанностей и улетел первым же самолетом (…). Попов впоследствии был приговорен военным трибуналом к расстрелу. Бежал к немцам». [по воспоминаниям военврача И.П.Иноземцева – В.Г.]

б) у Ракова – «У важкій обстановці евакуації люди спокійно виконували свої обов’язки. Вміло й оперативно розпоряжався начальник штабу группи полковник Попов, та інші (...).

 – Василю Івановичу, ми можемо з спокійною совістю летіти! – сказав мені незабаром [т.е. вскоре после отлета Ф.С. Октябрьского со своим Военным советом – В.Г.] Попов, - (…) Залишилося три літаки, в тому числі й наш з вами. (...) Сівши в машину, ми поїхали до літака (...) Політ минув спокійно».

Как видим, Попов улетал на одном из последних самолетов, но не на самом последнем. А взял пример – с Октябрьского.

Можно предположить, что судьбу своего коллеги В.И. Раков не знает. Не знает, собственно, о том, что произошла расправа с улетевшим преждевременно комендантом аэродрома. Не знает, видимо, потому, что расправа эта произошла не тотчас же по прибытию в Новороссийск (летели Раков с Поповым туда через станицу Крымскую), а «впоследствии»…

В.Раковым упоминается также, что взволнованный зрелищем гибели кораблей в Новороссийском порту 2 июля 1942 года Ф.С. Октябрьский, один из главных виновников скученности неподвижных судов в бухтах Кавказского побережья, отдает под трибунал начальника ПВО Новороссийской базы подполковника Гусева (В.І. Раков «Крила над морем», стр. 307).

Здесь я обратил внимание на то, что в одной только системе ПВО Новороссийской базы была целая истребительная авиа дивизия (врио ком. дивизии – подполковник Душин), в то время как в Севастополе за все – про все у летчиков была лишь куцая авиагруппа…

Больше всего огорчений (особенно сразу по прибытию на Кавказ) Филиппу Сергеевичу доставила, наверное, все-таки «дрогнувшая» 9-я бригада морпехоты. У меня нет ни малейшего желания очернить этих моряков, погибавших наравне с другими защитниками, однако не могу не обратить внимания вот на что.

О прорыве немцев в 1-м секторе, произошедший на участке 9-й БМП, историками и хроникерами сообщается как-то скороговоркой, а самим Октябрьским сделана попытка вообще затушевать факт этого катастрофического прорыва. Сначала сам он объяснительные записки комбригов, а в последствии Маношин – цитаты из них – так компонуют, что вся вина за рухнувшую 29 июня оборону возлагается всецело на 386-ю СД. Но для того, чтобы стойкая 7-я БМП оказалась в окружении, должны были свои рубежи оголить не только полки 386-й дивизии (сосед слева), но и батальоны 9-й БМП (сосед справа).

Маношин на стр. 49 своего «Июля…», называя соседом 7-й БМП справа почему-то не 9-ю бригаду, а 388 СД, «помогает» историкам (и читателям его книги) не заметить неустойчивость как раз 9 бригады, случившуюся «около 14 часов 29 июня»…

А более-менее умеренный героизатор Ванеев на стр. 229 «Хроники», сообщив читателям о прорыве «в этот день» обороны на участке 9-й БМП и выходе немцев к мысу Фиолент, ни словом не упоминает ни о последствиях этого прорыва, ни о том, что пришлось предпринимать командованию І сектора и штаба армии по ликвидации этого прорыва: упоминул этот факт и не дал комментария к нему.

29 июня – день для обороны, бесспорно, критический и кошмарный, а 30 июля – несомненно, день подготовки к экстренной эвакуации, день создания двух рубежей прикрытия эвакуации, день творчества штабов по созданию условий для эвакуации. Но в планы штаба СОР входила, как известно, лишь эвакуация комсостава. Нижним чинам предстояло оставаться. И пусть теперь уже никого не обманут строчки мемуаров Н.И. Крылова о неожиданном для его ушей самого слова «эвакуация» вечером 30 июня. Оба штаба готовили эвакуацию, создавая рубежи эвакуации. Но они не знали, какие рамки эвакуации разрешит и обеспечит им Ставка. Возможно, Октябрьский знал.

Комфлота Октябрьский был не только первый из числа обороняющих твердыню – Севастополь, кто дрогнул, но первый и среди тех, кто начал, строя для себя «обтекатели», вешать лапшу на нос и уши будущих читателей исторических хроник о былых боях немедленно по прибытию на Кавказ. 386-я дивизия и 9-я бригада дрогнули 29 июня днем, а две подводные лодки для своего побега он припрятал еще ночью с 28 на 29-е. А потом факт припрятывания всячески маскировал:

«29 июня, - торопливо, «с неточностями» пишет он в своем дневнике, - (…) 1) 04.40 прибыли 2 БТЩ, 4 ПЛ, 14 «Дугласов», все разгрузились, ушли, взяв раненых». Так ли это? Оказывается – не совсем так.

На самом деле в ночь с 27 на 28 июня примерно в одно и тоже время прибыли базовые тральщики «Защитник» и «Взрыв» и три подводные лодки (Д-5, А-4 и М-118), которые соответственно в 01.31 и в 05.20 29 июня убыли обратно на Кавказ. В эту же ночь (с 27 на 28.06) прибыло и убыло 15 «Дугласов», которые увезли 326 раненых.

А в ночь с 28 на 29 действительно прибыли 4 подводные лодки, из которых убыли обратно только две; тральщики больше (до ночи с 1 на 2 июля) не приходили. Самолетов «Дуглас» две ночи подряд (28/29.06 и 29/30.06) прилетело по 14 штук. Но в одну из этих ночей улетело в Краснодар не 14, а 13 «Дугласов», т.к. один из них был задержан по приказу комфлота, о чем в дневнике его, конечно, тоже ничего не пишется. Я уже говорил о том, что этот самолет на Большую землю скорее всего так и не улетел.

Остается еще раз напомнить: в ночь с 29 на 30 июня, и в последующие ночи ни одна подлодка с целью снабжения войск боезапасом в Севастополь не прибыла. О том, что так случиться, Октябрьский, видимо, был в курсе дела, иначе – зачем оставлять ПЛ, прибывшую ночью 28/29 июня? Зачем, вообще, не имея разрешения на убытие из плацдарма, оставлять себе заранее транспорт, предназначенный в обратных рейсах для вывоза раненых?

Зная о том, что его действия с самолетом и двумя ПЛ если и не в полном смысле преступны (превышение служебных полномочий, но еще не суть воинское преступление), но очень уж бесчестны по отношению к сослуживцам, Филипп Сергеевич «торопливо записывал», как об этом вспоминали потом очевидцы, то, что должно было сокрыть истину от любого, кто взял бы в руки и прочел его дневник. В том числе строчки: «30 июня. ББ-35 (…) 3) Приказал ПЛ-23 и Щ-209 лечь на грунт у ББ-35 и ждать особого приказа (…)». Дата записана неверно.

Т.к. даже если приказ такой поступил командиром лодок в «00 часов 30 июня» (это утверждает, ссылаясь на архивные данные, И.С. Маношин на стр. 56 «Июля…»), то все равно это должен быть уже второй приказ, а первый приказ «лечь на грунт» они должны были получить не ночью на 30-е, а ночью на 29-е июня, и пролежать до ночи на 1-е июля, т.е. суммарно двое суток.

Сокрытием времени отдачи первого своего приказа командирам двух ПЛ, Октябрьский, вероятно, скрывает попутно и место первоначального их «лежания»: оно должно быть не «у ББ-35», а где-то ближе к Южной бухте, т.е. не вблизи флагманского ЗКП, а вблизи КП. И из факта подготовки к побегу получился «лежащий» теперь в архивах факт их задержки в рамках «разрешенной эвакуации».

Да и то с натяжкой («00 часов 30 июня» - явно рановато), но кто будет потом вникать в мелочи, читая дневник комфлота?

Днем 29.06. Щ-209 уже где-то «лажала», а с наступлением темноты 29 июня (о чем ведется речь и в письме В.И. Иванова писателю В.Карпову) она должна была первый раз всплыть. Эвакуации пока что не было, но была передислокация штаба СОР. Надо было, причем уже на вторые сутки, снова лечь на грунт. Если бы в это время Щ-209 находилась у 35-й батареи, в приказе не надо было указывать ей место. Как раз из-за перемены места и из-за необходимости произвести потом новое всплытие, новый приказ и выглядит так, как он цитируется во всех хрониках: «лечь на грунт в районе 35-й батареи и всплыть с наступлением темноты». Содержание его одинаково для командиров обеих задержанных ПЛ, но особенности его отдачи, получения и выполнения у каждого из них свои, т.к. Л-23 прибыла позже Щ-209, и приказ «лечь в районе 35-й батареи» могла получить сразу.

Говоря еще раз о дневнике Ф.С. Октябрьского, еще раз и приходится сказать: с «арестованным» и «посаженным» под охрану флотского спецназа «Дугласом» (и машиной этой, и экипажем ее) сотворено нечестивое дело, хотел ли этого Филипп Сергеевич, или не хотел. И сокрыть тайну ему помогали и до сих пор помогают доброхоты-хроникеры. Они сами темнят, и сами себя разоблачают, выгораживая «дрогнувшего» первым в СОР-е командующего СОР-ом, на совести которого безвестная пропажа (как минимум), а то и мучительная смерть, неизвестно в каком месте четырех летчиков.

Давайте же, истины ради, попытаемся заполнить пробел в хронике прилетавших и улетавших «Дугласов», умышленно (на мой взгляд) допущенный Г.И. Ванеевым (во спасение доброго имени героя обороны Ф.С. Октябрьского), а также проверить справедливость предположения И.С. Маношина, считающего, что, вопреки официальной хронике, вместо 13 самолетов ночью 1-го июля с аэродрома Херсонесского могло улетать их 14 штук. Напомню, что в книге Ванеева «Севастополь 1941-1942» количество побывавших в Севастополе «Дугласов» 29 и 30 июня умышленно не сообщается.

Таблица ІV позволяет по грузоподъемности и величине общей загрузки прибывших и убывших «Дугласов» выяснить число вылетавших самолетов.

Таблица IV 

Дата

Количество самолетов приб./убыв.

Груз прямой

Груз обратный

Примечание. Груз с пересчетом на пассажиров

27/28.06

15 приб/уб

28,4 т

333 чел.

Грузоподъемность 1-го самолета примерно 2т/22-23 чел.

28/29.06

14 приб/*уб

27,1 т

301 чел.

0,6 т

Пересчетом на пассажиров – ок. 310 чел.

29/30.06

14 приб*

13 уб.

26,8 т

186 чел.

3 т

Пересчетом на пассажиров – ок. 224 чел.

30/1.07

13 приб**

? уб.

25,4 т

271 ч.

3,5 т

Пересчетом на пассажиров – ок. 315 чел.

 

* Исходя из того, что известна примерная грузоподьемность одного самолета и что все убывшие самолеты (так же, как и прибывшие) загружались полностью, несложно выяснить, что 28/29.06 и 29/30.06 прилетало по 14 самолетов, но общая загрузка убывших в эти же ночи самолетов отличается: 29/30 получился «недогруз», ровно на один самолет; именно этой ночью и был оставлен один «Дуглас» в Севастополе.

Исходя из тех же соображений, выяснилось, что ночью 28/29.06 прилетело на один самолет меньше, чем предыдущей ночью, т.е. 14 самолетов.

Таким образом, заполнены пробелы хроники Ванеева за две ночи, где он лукаво не указывает количество самолетов.

** Если не вносить поправки в дальнейшие расчеты, то по самолетам ночи 30.06/1.07 можно согласиться с Маношиным: улетело вроде бы не 13, а 14 самолетов. Однако нельзя не принять во внимание, что в ту ночь отправкой самолетов руководили не сами пилоты (командиры самолетов), а старшие групп эвакуируемых офицеров и генералов, которым были вручены списки. Нужно ли говорить, что генералы брали с собой чемоданы и своих ординарцев или адъютантов, или еще кого-то. Уверен, и попытаюсь в этом убедить читателей: все без исключения самолеты взяли и по паре-тройке лишних пассажиров, и (или) по центнеру-два лишнего груза (командиры и штабы брали с собой кой-какие документы). Примеры:

1.     «У черноморских твердынь» (стр. 318). Генерал А.П. Ермилов вспоминает, что он был назначен «старшим на первый отлетающий самолет» и даже должен был получить от начштарма – генерала Крылова готовый «список лиц», назначенных летать вместе с ним. Но обстоятельства сложились так, что сам он едва улетел (как он пишет) последним самолетом. Причем: «(…) на аэродроме стоял всего один самолет (…). К самолету [готовому к вылету! – В.Г.] подошли еще три-четыре командира (…). Эти товарищи, в т.ч. одна женщина, тоже взобрались в самолет. Последним, когда уже заработал мотор и машина покатилась по полю, я втянул в кабину [комиссара тыла армии] Мельникова».

Тут много вопросов «на засыпку», но некому их адресовать, чтобы получить «правильный» ответ. Нас в данном случае интересует: сколько человек влезло в салон этого «Дугласа» при норме 22-23 человека? Ведь он, загруженный по норме, принял на борт еще около полдесятка людей.

Кстати, это был тот самый самолет, на котором убыл Ф.С. Октябрьский, и это должно добавить еще массу недоуменных вопросов. Но об этом сказано будет в другом месте.

2. «Крыла над морем» (стр. 308): «На аеродром  ринули ті, що відступили з передової. Один із штабістів перевіряв по списку, хто сідає в літаки. (…) останнім протиснувся [отставший от «своего» самолета комиссар 3 особой авиагруппы] Михайлов (…). В перевіряючого список закінчився, а в літаку й так уже опинилось чомусь троє зайвих. (…) Михайлов залишився… На аеродромі стояв останній [sic! – В.Г.] літак, з якого вивантажували боєприпаси (…)». К вопросу о последнем самолете чуть ниже еще вернемся, он не так прост. Для нас тут важно, что и этот самолет взял на борт людей больше нормы: три человека и неведомо сколько чемоданов.

3. В этой же книге В.М. Ракова на стр. 305 прочтем и о том, как два организатора приема и отправки транспортных «Дугласов» (Раков и Попов) загрузили пассажирами «один из трех последних» самолетов: «Сівши в машину, ми поїхали до літака. Крім своєї групи, захопили ще трьох чоловік, серед них двоє були з міському комсомолу. Якось помістились і злетіли».

В таблице ІV я оставлю без ответа вопрос о числе улетевших с Херсонесского аэродрома транспортных самолетов ночью 1 июля 1942 г… Но вообще можно бы ответить так: «Не более 13-ти, хотя загружены они были «по полной программе» для 14-ти».

Архиважной задачей историков было показать, что лично сам комфлота и СОР-а Октябрьский как ответственный за «разрешенную Ставкой эвакуацию» убыл на последнем транспортном самолете «Дуглас».

Решение этой задачи облегчалось тем, что «Дугласы», в отличие от подводных лодок, в хрониках были не пронусарованны, и какой из них вез какую группу-матери-истории неведомо, соответственно неведомы очередность (точные времена) отлета с Крыма и прибытия на Кавказ каждого из них. Поэтому можно только теоретически предположить: тот, кто первым «дрогнул» и подготовился (хоть и санкционировано) «удрать» раньше всех, никак не мог быть пассажиром последнего эвакосредства. Но это догма. А вот что говорит беспристрастная «Хроника» Г.И. Ванеева (стр. 236): «Последним [подчеркнуто – В.Г.] покидал Херсонесский аэродром самолет ст. лейтенанта М.С. Скрыльникова (…)» Или исследование И.С. Маношина (стр.94): «(…) по словам командира самолета ПС-84 Скрыльникова, стоявшего в отдельном капонире, оставленном [грамматический стиль самого И.С. Маношина] в Севастополе еще с вечера 29 июня и находившего в готовности № 1, проходила в драматической обстановке (…) Командование СОРа с трудом пробилось к самолету. (…) Когда этот последний [подчеркнуто – В.Г.] находившийся на аэродроме самолет завел моторы и стал выруливать [из капонира?] на взлетную полосу, то, как пишет В.Е. Турин (…), многотысячная толпа бросилась к нему, но автоматчики охраны не подпустили ее (…)».

О том, что самолет Скрыльникова ни в капонире не стоял, ни последним не вылетал, я не стал бы спорить с обоими авторами, т.к. при хорошо организованном споре с ними я все равно бы проспорил: они ведь имели доступ к архивам, а не я.

Но обоим им возражает автор мемуаров «Крылья над морем» В.И. Раков. И он, видимо, прав, т.к. не может быть двух самых последних самолетов, улетавших в разное время, как не могут улететь самыми последними две группы людей, находившихся в этих самолетах. Раков пишет, что вылет Октябрьского планировался не на последнем самолете, и, несмотря на то, что план поменялся, он все равно отправился из Севастополя не на последнем. На странице 303 его книги читаем:

«Командування і Військова рада флоту (...) мали за планом летіти на третьому, в крайньому випадку на четвертому літаку, але пішов уже п”ятий, потім шостий літак. Потім злетіли і наступні, а їх усе не було (...), пропустили ще три літаки (...)». Если читать дальше, то можно прийти к выводу: этот генерал-лейтенант – бывший полковник ВВС флота – водит читателя за нос. Он дальше цитируемого мною места ничего про отправку Октябрьского и его Военного совета больше не пишет, просто он психологически готовит читателя к тому, что лететь эти люди должны были (по плану) на одном из первых самолетов, а улетели, выходит, на каком-то (конкретно не написано! И это мемуары организатора воздушного моста исторической эвакуации?!) из последних. По прочтению еще двух блудливых своим содержанием страниц наталкиваемся, наконец, на проблеск нужной нам информации (впрочем, и это скорее всего тоже дэза) в словах знакомого уже нам начштаба авиагруппы (он же комендант Херсонесского аэродрома) Попова: «Василю Івановичу, (...) Військова рада відбула, залишилося три літаки, в тому числі і наш з вами». Далее по тексту видно, что улетели и сами они тоже не на последнем, а на одном из этих трех последних самолетов. Игра «в наперстки», и только. Мемуарист ловко завуалировал драпы двух героев своего сочинения, и, кстати, себя самого.

Прямо в соседствующих меж собой эпизодах описываемых событий просматривается неоднозначность понятий «последние три самолета», которые были (вроде бы) под контролем Ракова и Попова:

а) на один из них можно было довольно спокойно усесться и улететь, доехав до него, ожидавшего отправку, на машине. Это с одной стороны эвакуационной мизансцены; с другой стороны – последние самолеты вообще были недосягаемы для кого-либо из желавших попасть на них, а то и вовсе не приземлившиеся для проведения выгрузки и погрузки. Цитирую Ракова: б) (стр.308): «На аеродромі стояв останній [sic!] літак, з якого вивантажували боєприпаси. Натовп, що був на полі, кинувся до нього. Аби літак не відрулив без них, деякі безтямні голови відкрили стрільбу з автоматів угору. Це вивело з рівноваги екіпаж. «Фашисти прорвалися на аеродром!» - вирішили льотчики.

- Кінчай вивантаження! – пролунала команда, - По місцях! Заводь мотори.

Другий літак [несложно определить, что это тоже был один из последних – В.Г.] повернувся, не наважившись приземлитися на Херсонесі: його вже ніхто там не приймав. Сідати в темряві, не знаючи обстановки, коли евакуація уже закінчувалася, було, звичайно, більш ніж ризиковано».

Любой непредвзятый читатель должен понять:

а) эвакуация ночью на 1 июля при помощи самолетов была столь же неорганизованной, сколь и при помощи катеров ночью 2 июля;

б) ни одна из подчиненных адмиралу Октябрьскому флотских, армейских и энкавэдэшных структур не справилась с задачей организованной посадки на ограниченные  численно эвакосредства, потому что комфлота лично сам эвакуирован был в числе первых;

в) организаторы приема «Дугласов» или не знали их общего количества, или не стали ожидать последнего из них рискуя остаться не улетевшими;

г) понятие о т.н. последнем эвакуационном «Дугласе» настолько эластично, что включает в себя и вопрос о том, был ли последний транспортный ночью на 1-е июля 1942 г в Крыму вообще. Может, он был, но не выполнил задачу разгрузки-погрузки и улетел, может, он по плану был, но не приземлился… А еще есть сведенья (у Маношина) о трех не выполнивших задачу и возвратившихся «из-за потери ориентировки» «Дугласах».

Могло случиться так, что пилоты приближающихся к Херсонесу последних «бортов» получили от только что удравших оттуда своих коллег панические радиосообщения о том, что на аэродроме неизвестные лица ведут огонь прямо по самолетам, что идет бой непосредственно на аэродроме (кстати, об этом писал после войны летчик В.Коваленко в газету «Крымская правда»), и т.п..

Так что убытие адмирала Октябрьского на последнем самолете – это героизаторская выдумка, утвердившаяся накрепко как пропадандистская «правда» на долгие годы и живущая до сих пор. Соблюдалась чистота советского флотского мундира.

Реально комфлота улетел на одном из «предпоследних» самолетов, а самых последних не было вообще. Возможность улететь дал ему комиссар авиагруппы Б.Е. Михайлов, которому действительно приходилось, но не судилось, улететь одним из последних «Дугласов». Он не улетел, т.к. последних не было.

Боя с наземным противником на аэродроме ночью на 1 июля еще не было; аэродром был в наших руках первого, второго и даже третьего июля. В бою 3 июля комиссар Б.Е. Михайлов погиб геройской смертью. Говорят, что бой там продолжался еще и 4 июля. Аэродром держали, т.к. ожидали спасительные самолеты.

То ли никто из пилотов спецгруппы ГВФ не пожелал полететь на негостеприимный Херсонес (приказывать, видимо, не стали, а добровольцев не нашлось), то ли их туда никто посылать не собирался. История умалчивает. Стрелять мог (в воздух или по самолетам «Дуглас») кто угодно. Но стрельбу «в воздух» начали не «кто-то», а скорее всего краснофлотцы из морского спецназа (группа О17) для отпугивания толпы раненых и дезертиров, окружившей летное поле; а по взлетавшим самолетам, может быть, вообще никто не стрелял…

 Заканчивая печальную повесть о том, как гнило «с головы» авиационное и флотское руководство, начиная с комфлота, командующего флотскими ВВС, и заканчивая командованием авиагруппы и «стрелочником» полковником Поповым, не дождавшимся «последних» «Дугласов», берусь утверждать: при надлежащей организованности, несмотря на жесточайший артобстрел летных полос и стоянок воздушных суден, аэродром на Херсонесе смог бы принять (и отправить) – с учетом задержанного «Дугласа» - ночью 1 июля – 17 «бортов», а ночью 2-го – может быть и больше: ведь генерал авиации В.В. Ермаченков, скорее всего, добился увеличения числа рейсов с Большой земли – иначе зачем он улетел туда раньше Октябрьского? На аэродроме и в его окрестностях было достаточно рабсилы для расчистки летного поля (даже при жутком артобстреле! Даже голыми руками! Даже с привлечением легкораненых!). Но рухнувшая «сознательная дисциплина» солдат (с оглядки на «дрогнувших» высших офицеров) позволила первой ночью принять едва ли 13 самолетов спасательного авиаотряда, а второй ночью – уже ни одного. Аэродром уже не в состоянии был принять даже рвавшиеся туда свои собственные немногочисленные МБР-2 (некому было выложить ночные стартовые огни)…

Конечно, комфлота планировал, при необходимости, убыть из Севастополя не в одиночку, а со своим штабом. Поэтому он долго не желал переводить ни себя, ни свой штаб на ЗКП (35-ю батарею). П. Моргунов вспоминал: «Филипп Сергеевич не хотел переходить на ЗКП. Он не верил, что немцы могут ворваться в город [Ну уж, дудки: именно 29 июня комфлота писал в дневнике – «дело идет к концу, к тому, что противник ворвется в город» - В.Г.], считал, что мы еще можем продержаться дня два-три».

А вот о «двух-трех днях» Моргунов вполне прав, но эти два-три дня бои должны были вести остатки войск без участия автора дневника, и в сущности уже в городе, который для встречи врага совершенно не был оборудован почему-то (это еще одна тайна Севастопольской героической трагедии: в отличие от Одессы, Ленинграда и Москвы в Севастополе на улицах не было баррикад).

В итоге Октябрьский и резервные ПЛ (во всяком случае – Щ-209), и себя, и свой штаб до конца суток 29 июня держал в районе Южной бухты, а к началу суток 30 июня все это (в т.ч. и Щ-209), перебазировал в район 35-й батареи, а утром 30-го он свои соображения об оставшихся «2-3 сутках» изложил командованию фронта и наркому ВМФ, сидя в глубоком каземате 35-й батареи, и выпросил разрешение на личное убытие (с верхушкой СОР-а, конечно). Командиру лодки Щ-209-й ровно в 00 часов 30 июня дана была команда залечь на дно в районе 35-й батареи. Команду эту командир лодки Иванов получил через нарочного, для встречи с которым он был готов, т.к. выполнил к тому времени первую команду: почти сутки с ночи на 29-е до ночи на 30-е «отлежался» и, как приказано было, всплыл.

В своем письме писателю Карпову Иванов поясняет, что всплывал «с наступлением темноты 29 июня» [подчеркнуто В.Г.]. Но беда в том, что в воспоминаниях этого подводника много «темноты» иного характера, и для дальнейшего рассмотрения как серьезный доказательный документ это письмо совершенно не годится, ибо содержало откровенную неправду про выброс груза в море. В.И. Иванов, как участник эвакуации Севастополя, после войны, на мой взгляд, был использован в виде некоего рупора для передачи пропагандистских измышлений про заботу командования о спасении севастопольцев летом 1942 года: так спешили снять людей с плацдарма, что облегчали ход подлодок и ускоряли погрузку в них людей. При помощи таких уловок читателей, зрителей кино и т.п. приучили смириться с шорами возле глаз. Ведь реально-то лодки ни грузов своих в море не выбрасывали, ни спасать людей, по большому счету, не спешили, они по приказу (о чем, конечно, пришлось умалчивать) спокойно пролежали на грунте на протяжении всей так называемой эвакуации. Это почти четверо суток: с ночи на 30-е июня до ночи на 4-е июля. Т.е. на целые сутки больше, чем длилась вся т.н. эвакуация! О том, что участок фарватеров, примыкающий к Херсонесу, в это время был опасен, но не непреодолим, свидетельствуют факты плавания в это время по нему без потерь шести подводных лодок, совершивших восемь преодолений опасной зоны. Но, как я писал в предыдущей главе, все эти шесть ПЛ действовали в сроки и при условиях, имевших особенности, которые не могут ставить их в один ряд с теми подводными кораблями, которые должны были выполнять задачу, обозначенную как чисто эвакуационную (зайти налегке, загрузиться людьми и убыть), но не получили ее, а по этому и не выполняли. Потом всех командиров ПЛ обвинят в нерешительности.

Подробнее о рейсе одной из таких ПЛ написал Г. Ванеев еще в 1965 году в своей книге «Героини севастопольской крепости» (изд. «Крым». Симф.) на стр. 21-22:

Готовящейся уже было к подпольной работе Е.Лапинской совместно с Н.Коротковой «неожиданно поручили (…) доставить на Большую землю (…) ценности севастопольского госбанка и сберегательной кассы (…). Ценности были вывезены в Казачью бухту и здесь в ночь на 30 июня 1942 года погружены на подводную лодку М-31, которой командовал капитан-лейтенант Расточиль. 1 июля лодка, выдержав на переходе многочасовую бомбежку, благополучно прибыла в Новороссийск».

Вот что любопытно: о рейсе лодки М-31 имеются сведения в двух фондах ЦВМА: ф.2092, которым пользовался при написании книги Г.Ванеев в начале 60-х годов ХХ столетия, и ф.1087 (есть там д.77. ПЛ М-31), которым уже в ХХІ веке воспользовался И.Маношин, но ни тот, ни другой из авторов не указывает точное время прибытия М-31 в Новороссийск. Я писал уже, что времена прибытий в конечные пункты находившихся в рейсах ПЛ засекречены. Предполагаю: сделано это было, чтобы сокрыть необъяснимую разницу нахождения в пути лодки Щ-209 и всех других ПЛ, плывших по одному и тому же маршруту от Севастополя к Новороссийску днями и ночами с 30.06 по 4.07.42 г.. Для более гарантированной «темноты» в этом вопросе нам не сообщаются данные и за 27-29.06.42г.

«Разборы полетов» проходили и спустя двадцать лет, и теперь изредка еще проходят. «Дрогнувший» комфлота и его последователи (адвокаты-героизаторы) в деле трактовки былых событий до сих пор действуют по благообразным схемам, составленным уже «после драки». Они допускают такие умозаключения (выдумки), что диву даешься: за кого они принимают читателей ихних сообщений.

Р.Ф. Октябрьская, волей-неволей отвечая на вопросы о том, почему отец ее, командуя флотом в кризисные моменты боев на Черноморском ТВД, дважды (как минимум) покидал Севастополь, цитирует написанное ее отцом в неизданной его книге:

«Одним из больших недостатков в Севастополе было отсутствие управления главной базы (ГБ) во главе с командиром и его штабом. Командующий флотом был и командиром главной базы, а его штаб – штабом ГБ.

Комфлот (…) должен командовать флотом, управлять операцией из любой военно-морской базы [например, Севастопольской оборонительной операцией – из Анапы, Туапсе или Поти – В.Г.] (…). Командных пунктов на театре у комфлота должно быть несколько – три, пять… Ни в коем случае комфлот не может быть привязан к одной ВМБ (…)». Это не ново. Сталину Жуков и другие деятели предлагали во время Московской оборонительной операции руководить Вооруженными силами, сидя где-то в Куйбышеве, Новосибирске или даже Владивостоке. Сталин чуть было на это не клюнул. Но все-таки во время одумался и остался в Москве. И в те же самые решающие дни повелел готовому отчалить на Кавказ Октябрьскому также застопориться в Севастополе и «закоротить» себя (если можно так выразиться) непосредственно на его обороне…

Говоря о технических недостатках воевавших на Черном море наших кораблей, давая характеристику отдельным классам их, Октябрьский об эсминцах пишет такое, что явно выгораживает его самого и, видимо, Сталина в деле специфически-сталинского (я назову это так) использования их в боевых действиях начального, переломного и, затем, заключительного периодов ВОВ, а именно – бездействия по-преимуществу в  относительно тихих гаванях Кавказа:

«Как правило, корабли имели [sic!] недостаточный район плавания. Это сильно ограничивало их боевое использование. Когда обстановка настоятельно потребовала использовать эсминцы на коммуникациях противника [апрель-май 1944 г – В.Г.], при базировании флота на Поти-Батуми, мы не смогли это сделать. Для Черного моря район плавания эсминцев должен быть не менее 2-2,5 тысяч миль, а не 1200-1600».

Хорошенькое дело получается: когда обстановка «настоятельно требовала» подальше удрать, эсминцы оттаранили на Поти и Батуми, а когда потребовалось наступать, и все меры принять для уничтожения врага, то т.н. район плавания оказался малым, ума не хватило срочно перебазировать их ближе к Севастополю, да и в Севастополь-то их вернули лишь спустя полгода (!) после его освобождения. Страна кормила сытно черноморский плавсостав, а у эсминцев район плавания был мал…

Тактико-техническую характеристику «район плавания» я в «Военно-энциклопедическом словаре» не обнаружил, да и грамматика не позволяет размеры районов давать в линейных километрах, но в словаре есть определение «дальности плавания» для кораблей по аналогии с дальностью полета для летательных аппаратов. Суть этих терминов проста: это расстояние, которое способен преодолеть корабль или самолет «до израсходования полезного энергозапаса (топлива) с обязательным сохранением установленного его количества» (на обратный путь к месту базирования).

Чтобы самолеты смогли действовать по врагу, аэродромы в ходе ВОВ принято было перебазировать на соответствующее расстояние к фронту. Тоже нужно было делать, видимо, и с кораблями. Но вот досада: Октябрьского и его шефов – Сталина и Кузнецова – никто за всю войну не надоумил делать такое полезное дело во имя победы над врагом!

Из Севастополя в Поти наши боевые посудины убрали в 1941-м году в течении считанных часов, а возвратили их лишь к ноябрю 1944 года (вспомним – порты Крыма были заняты нами еще в начале мая этого года; удручающая нас и, видимо, радующая врагов медлительность Великого Кормчего), а там и победу в войне вскоре дождались. Великие флотоводцы, Герои Советского Союза, убеждали нас в своих мемуарах, что это делалось обоснованно.

Здесь еще раз уместно  напомнить об удивительной особенности использования опыта боевых действий надводного флота на Черном море в годы ВОВ. Весь боевой путь крейсера «Ворошилов» свидетельствует о том, что положительный опыт огневого воздействия на противника, приобретенный еще в июне 1941 года и закрепленный впоследствии, применен был на заключительном этапе войны «с точностью до наоборот», «со знаком минус» и т.п., т.е. в соответствии с законами абсурда.

Вице-адмирал П.В. Уваров в книге «На ходовом мостике» (стр. 253-254) пишет без смущения:

«В ночь на 1 февраля сорок третьего года крейсер «Ворошилов» (…) совместно с эсминцами (…) оказали артиллерийскую поддержку наступавшей 47-й армии, открыв ураганный огонь по оборонительным сооружениям противника в районе Новороссийска. Результаты стрельбы оказались весьма значительными и получили очень высокую оценку командования флотом. [Но!] Это был последний боевой выход крейсера. «Ворошилов» к боевым операциям больше не привлекался, хотя и находился в полной боевой готовности».

Sic! Дальше еще интереснее:

«Это объясняется тем, что характер дальнейших наступательных действий потребовал привлечения более легких сил, поскольку сводился к высадке десантов и обеспечению боев на плацдармах. Тяжелые крейсера было целесообразно сохранить для возможных боев с крупным надводным флотом противника, появление которого в Черном море все еще не исключалось».

Как видим, флот за исключением «более легких сил» перешел в довольно мирный режим боевой и политической подготовки в преддверии новых войн с вероятным противником уже с февраля 1943 года! Т.о., плавсостав и эсминцев, и крейсеров почти всю войну бил баклуши на Кавказе.

 «Ураганный огонь по оборонительным сооружениям» не помешал бы не только при освобождении Новороссийска, но и при взятии в 1944 году укрепленной фашистами Сапун-горы и других высот, в районе Севастополя. Там ведь не «высадкой десантов» пахло, там горку эту и ей подобные возвышенности штурмовало три армии, и перед неподавленными огневыми сооружениями врага было уложено столько наших героев, что и счесть их никто не взялся, а если кто-то и подсчитал, то до сих пор эти подсчеты никто не решается опубликовать. Страшно сказать правду. Но говорить когда-то же об этом придется. Тогда же, видимо, возникает вопрос о пренебрежении опытом ведения огня кораблями по наземным целям. А пока что закончил разговор о дрогнувших летом 1942 года.

«Из личных записей адмирала» [так в тексте книги «Штормовые годы»]: «3 июля (…) Моя гвардия и основа – морпехота: 7, 79, 8, 9 бригады МП, 2-й и 3-й полки МП, части ПВО. Думаю, честь русского оружия не посрамим».

После войны моряки поставили своим братьям по оружию, полегшим в боях и живым памятники. Памятники: коллективные – сразу целым бригадам морпехоты; персональные – командирам бригад и выдающимся героям; общие (символические), например Мемориал героической обороны Севастополя 1941-1942 г., надгробия на Братском кладбище, и кое-что другое.

Что говорят все они о заслугах перед Отечеством этой гвардии Ф.С. Октябрьского своим наличием, надписями на них, и т.п.? Очень многое.

7 бригада МП: есть коллективный памятник; есть имя командира Е.И. Жидилова и номер бригады (выбиты на Мемориале). На месте КП бригады – мемориальный знак.

8 бригада МП: есть коллективный памятник, номер бригады выбит на Мемориале. Есть памятник персонально командиру бригады П.Ф. Горпищенко, перезахороненному после войны в Севастополе на кладбище Великой Отечественной войны.

9 бригада МП: нет ни номера бригады, ни фамилии ее командира на доске  Мемориала, нет коллективного памятника героям-морякам этой бригады. Ни камень, ни крест не обозначают место КП бригады… Во всяком случае – до 1980 г.

Случайно ли? Нет. Видимо, дрогнули все-таки…

Трудно, очень неточно и почти недостоверно судить о стойких и дрогнувших лишь по памятникам. Можно ошибиться. Вот нет же памятника славным воинам (живым и мертвым) 109-й стрелковой дивизии (в 1980-м году точно уж не было), но имя комдива Н.Г. Новикова значится на Мемориале ВОВ, есть памятный знак лично ему на улице его же имени в Балаклаве, он удостоен высокого звания Героя СССР. Не дрогнул, значит, ни в открытом бою, ни во вражьем плену. Не дрогнули и полки этой дивизии. Не смотря на то, что командир погранполка Г.А. Рубцов официально считается без вести пропавшим в неравном бою, он также посмертно удостоен звания Героя. Многие ли без вести пропавшие, подвиги которых даже засвидетельствованы очевидцами, удостоены такой высокой чести?

А полковник Ф.Ф. Гроссман, например, не дрогнул, возглавляя остатки 25-й Чапаевской дивизии, как не дрогнул и в абсолютно жестком, не разгибаемом кольце врагов, но Героем почему-то не стал, хотя, в отличии от Новикова, не получил возможности воспользоваться катером для побега, что и подвиг его делает как бы еще более высоким.

Не наградила страна Советов никакой наградой (посмертно) и комиссара 79 БМП С.И. Костяхина, хотя он – один из таких образцов несгибаемости, которыми славному Севастополю подобает гордиться. Нет памятника (коллективного) героям 79-й БМП, но имя ее командира А.С. Потапова, кажется, выбито на Мемориале. Есть, правда, долгая память о «домике Потапова» в книгах…

Несколько слов о героях-военкомах.

К комиссарам 109 дивизии, 456 Погранполка, 79, 7, 8 БМП, не говоря уже об остальных частях, соединениях и штабах (были ведь военкомы штабов, военкомы отделов штабов) непонятное и мрачное непочтение. Почему? Ведь за выполнение поставленных перед частями задач отвечали они в равной мере с начальниками, к которым были приставлены? На Мемориале, однако, увековечены лишь командиры.

Неужто Сталин и Политбюро разочаровались в созданном ими институте военных комиссаров? Почему командиры Новиков и Рубцов – герои войны, а ихние «половинки» - военкомы просто жертвы ее?

Я склоняю голову перед погибшими и выжившими в боях военкомами и членами Военных советов и не пойму, зачем было, создав эту своеобразную систему власти в Красной Армии, затем предать забвению заслуги военкомов, разделявших боевую участь наравне с командирами. Воевали они вместе, а когда пришло время ставить памятники, память о них оказалась разделенной. Возможно, потому, что институт военкомов был упразднен за ненужностью или даже вредностью. Но люди-то не причем. Они не дрогнули.

Впрочем эта глава книги не об этом. А о другом.

 «Я считаю, что мы могли еще держать оборону, если бы не дрогнуло командование, которое должно было уходить последним!» - заявил после войны в своих воспоминаниях офицер погранполка 109 дивизии Н.И. Головко.



Создан 25 июн 2014